Кобра ирма чертовские знакомства

Олдос Хаксли. Контрапункт

исследовательский. Он предназначен сугубокакие есть соц сети для знакомства. кобра ирма чертовские знакомства · Нигерийские. В вечер моего знакомства с Лу я завернул в кафе «Глициния», пребывая в некотором злобно-тупом остолбенении. .. "Ты, О красная кобра желания, вынутая из мешка руками дев! Мы не уклонялись от "оплаты заказов", как какая-нибудь фирма мошенников. Чертовская, наиглупейшая неуместность!. Интимные знакомства запись закреплена. 16 июн Действия. Пожаловаться. Приветик всем!!!! Хочу пошлого общения, на любые темы!!!!! кто не.

И она ступала, напевая великолепную литанию капитана Д. Фуллера… "Ты, О златой сноп желаний, что стянут прекрасным маковым жгутом! Я боготворю Тебя, Эвоэ! Обожаю Тебя, И А О! Красота ее была столь лучезарна, что она озарила мой рассудок как восходящее солнце после долгого ночного полета.

Там светом залита земля! Но припев заканчивался одинаково. И-А-О передает произношение последнего слова. Каждый гласный длится как можно дольше. Казалось, она старается выдохнуть последний кубический миллиметр воздуха каждый раз, когда произносила эти звуки.

Я обожаю Тебя, Эвоэ! Боготворю Тебя, И А О! Он был покрыт грязной, потрескавшейся скатертью. Она заглянула мне прямо в глаза, хотя я был уверен, что она меня не видит. Джазбанд грянул что-то еще более дикое. Танцоры стали бесноваться с пущей яростью, задыхаясь от собственного буйства. Лу вновь придвинулась к нашему столику. Только трое из нас были оторваны от остального света. Вокруг звенел пронзительный смех бешеной толпы.

Показалось, что Лу прислушивается. И снова у нее вырвались слова… "Ты, О безумный вихрь хохота, бьющегося в спутанных локонах сумасбродства! И хотя он и выглядит моложе, ему более ста лет. Он успел побывать везде и все испробовать, и каждый его шаг оставляет кровавый след. Он самый злой и опасный в Лондоне человек. Упырь он, и живет за счет погубленных жизней". Признаюсь, я питал к этому человеку крепчайшее отвращение.

Но столь неистовое и горькое обличение того, кто, очевидно, был дружен с двумя величайшими в мире художниками, не прибавило черных пятен в его досье. И если честно, госпожа Вебстер не впечатляла меня, как авторитет в области поведения других людей.

Ее мертвенно-бледный демонический спазм. По той или иной причине мне померещилась некая связь между этим куплетом загадочного напева Лу и личностью Царя Лестригонов. Это не ускользнуло от Гретель Вебстер и она поспешила незаметно ввести очередную дозу отравы. Он очаровывает дам тысячей различных трюков. Лу влюблена в него по уши… И снова эта баба допустила ошибку. Я пренебрег ее упоминанием Лу. Уже не помню, что именно я ответил, наверное вроде того, что Лу не похожа на слишком уж уязвленную стрелами Амура.

Госпожа Вебстер улыбнулась тончайшей из своих улыбок. Как будто она обладала двумя сущностями во всей широте их возможностей — божественной и человеческой. Она остро осознавала все, что творится вокруг нее, абсолютно владела собой и окружением, и все-таки одновременно была затеряна в некой неземной форме блаженства, которая, будучи непонятной по сути, напоминала, однако, некоторые обрывочные и фрагментарные переживания, испытываемые мною во время полетов.

Полагаю, что каждый читал "Психологию Полета" Л. Позволю напомнить вам оттуда следующие слова: Очень мало кто знает в точности, что это. И едва ли кто-либо из них может выразить свои чувства. И ни один из них не признался бы в них, даже если бы мог… Понимаешь без слов, что ты сам по себе, что все обособленны друг от друга и никогда один не сможет проникнуть в тайник души другого, в тот тайник, на котором зиждется индивидуальная жизнь".

Чувствуешь себя вне всяких отношений с посторонними вещами, даже самыми насущными. И все-таки сознаешь, что все о чем тебе было ведомо — лишь картинка, выдуманная твоим же умом.

Вселенная, этот мир — не более чем зеркало твоей души. В таком состоянии начинают понимать вздор любого сорта, видеть смысл в бессмыслице. Сделанный Гретель намек по капле просачивался в мой мозг: Отчего так возвышенна Лу? Она вдохнула своим носиком чистейший снег Небесных вершин". Она сидела справа от меня; ее левая рука была под столом и она смотрела на ладони.

Я посмотрел туда. На крохотном треугольнике вен между мизинцем и безымянным пальцем высился холмик мерцающей пыли. Ничто из ранее виданного мною, так меня не привлекало! Чистая и яркая, бесконечная красота этого вещества! Конечно, я видел этот порошок и раньше, особенно в госпитале, но это было совсем другое. Оно было оттенено плотно, как бывает оттенен бриллиант оправой.

И казалось живым, беспрестанно мерцая. Во всей Природе ничего не было подобного этому порошку, кроме разве что тех пушистых кристаллов, что блестят обдуваемые ветром на губах ледниковых расселин.

То, что случилось дальше, отпечаталось в моей памяти, как трюк фокусника. Не помню каким жестом она пригласила меня, но когда ее рука медленно приподнялась до края стола, к ней склонилось мое лицо — раскрасневшееся, горячее, гневное и полное страстного желания. Казалось я действовал чисто инстинктивно, но нимало не сомневаюсь, что это все же было результатом неявного внушения.

Я втянул горстку пудры через ноздри одним вдохом. Даже тогда я чувствовал себя, как задыхающийся человек в угольной шахте, спасенный в последний момент, вдохнувший, наконец, полные легкие чистого воздуха. Я не знаю, все ли чувствовали подобное, подозреваю, что тут сыграли свою роль и мое медицинское образование, и прочитанные книги, и людская молва вкупе с эффектом от всех гробокопательских статеек в газетах.

С другой стороны, нельзя не отдать должное и такому специалисту, как Гретель Вебстер. Несомненно она стоила того, что ей платили боши. Вне всяких сомнений она выбрала меня в качестве жертвы операции "Die Rache", ведь я подбил кое-кого из их довольно знаменитых асов. Но тогда ничего подобного мне в голову не приходило. Нимало не полагаю, что мне удалось достаточно веско объяснить то душевное волнение, в которое меня повергло появление Лу.

Она казалась мне недосягаемой, живущей за пределами моих мечтаний. Если не принимать в расчет воздействие спиртного, то именно ее недосягаемость повергла меня в нестерпимую депрессию. Было что-то звериное в том, как я себя ощущал, что-то от загнанной в угол крысы. Ее красота, я был ею удавлен, захлебывался, она рвала мне горло. Я обезумел, стал одержим глухой, терпкой похотью.

Но как только я поднял голову, как только внезапная, мгновенная кокаиновая удаль метнулась от моих ноздрей к мозгу — следующая строка отдает стихами, но иначе не скажешь — продолжаю! Я прислушивался, словно во сне, к пышному, смелому голосу Лу: Я боготворю тебя, Эвоэ!

Все стало по-другому — я начал понимать, что она говорит, я стал частью этих слов. Я распознал за один миг причины моей недавней подавленности. Ее порождало то, что я чувствовал себя посредственностью перед Лу! Теперь я стал ее мужчиной, ее самцом, ее хозяином! Я привстал, чтобы схватить ее за талию, но она унеслась по полу, словно осенний лист накануне бури. Я поймал взгляд глаз Гретель.

Они сверкали зловещим торжеством. И на мгновение и она, и Лу, и кокаин, и я сам — все оказались безвыходно замкнуты в путанном смятении гибельной догадки.

Но мое физическое тело уже отрывалось от земли. То было прежнее дикое веселье, которое чувствуешь, взлетая в погожие дни. Я очутился в центре зала, неведомо мне. Теперь и я тоже гулял по воздуху. Лу обернулась, ее рот — алая сфера… Таким я видел солнце, восходящее над Бельгией, над извилистой линией побережья, над матовоголубым туманным изгибом моря и неба, с единой мыслью в моей голове, которая пульсировала в унисон с моим восторженным сердцем. На этот раз мы не промахнулись, мы попали в склад боеприпасов.

Я сам и был этот склад. Я был одновременно убийцей и убитым. И по небу мне навстречу плыла Лу. Мы попали в обьятия друг друга с неизбежностью земного тяготения. Во всей Вселенной нас было только двое — она и. И лишь одна сила действовала во Вселенной, та, что влекла нас друг к другу.

И она, эта сила, соединив нас, закружила… Мы летали вверх и вниз по полу клуба, хотя, конечно, не было никакого пола, и самого клуба, не было ничего кроме горячечного ощущения, что ты это все, и должен со всем слиться. Ты сам — непрестанно кружащаяся в вихре Вселенная. Утомление было невозможно, ибо запас твоей энергии был равен поставленной задаче.

Гибкое, тонкое тело Лу лежало на моей руке. Это звучит нелепо, но она напомнила мне легкий плащ. Запрокинув голову назад она распустила тяжелые кольца волос. На миг нам стало там нестерпимо больно, словно нас хотели уничтожить. Меня охватило абсолютное отвращение ко всему, что меня окружало. Я лихорадочно прошептал, точно умирающий, которому надо сообщить нечто жизненно важное, пока он еще жив, несколько слов насчет того, что "не в силах торчать в этом хлеву".

Я попусту тратил слова, обращаясь к. Мы очутились на улице. Вышибала остановил для нас такси. Наконец-то я оборвал ее песню. Мои губы оказались на ее губах. Мы объезжали арену Вселенского цирка на колеснице Солнца. Мы не знали, куда мы едем, и нам это было все равно. Мы совсем не чувствовали времени. Ощущения сменяли одно другое, но не было средства ими управлять. Как будто твои внутренние часы внезапно сошли с ума.

Я не засекал время, но, субъективно выражаясь, должно быть его прошло немало, прежде чем наши губы рассоединились, ибо как только это случилось, я обнаружил, что мы успели отъехать очень далеко от клуба. Она обратилась ко мне в первый.

В ее голосе трепетали темные, непостижимые глубины бытия. Я задрожал всеми фибрами своей души. И вот каковы были ее первые слова: Совершенно невозможно передать тем, у кого нет опыта в этих делах, даже частицу значения сказанных ею слов. То был кипящий котел порока, и вот внезапно он хлынул, пузырясь через край. Ее голос густо звенел адским весельем. Он пробудил во мне ярость солнца.

Я с пущей яростью заключил ее в объятия. Мир почернел в моих глазах. Я ничего больше не замечал. Я стал самим чувством! Я был всеми способностями чувствовать, доведенными до предела. И все-таки, параллельно с этим, мой организм продолжал автоматически действовать. Ее лицо ускользало от.

Я мигом догадался, что это был ее метод сопротивления. Она все пыталась убедить себя, что она космическая сила, а вовсе никакая не женщина, и что мужчины ничего для нее не значат.

Она отчаянно боролась со мной, скользя по-змеиному в тесноте кабины. Разумеется, это на самом деле было такси, но я не знал этого тогда, и не уверен в этом до конца даже. Вот тогда бы я ей показал! И неожиданно мне больше уже не было хорошо. Как-то необъяснимо я вдруг упал духом и, обнаружив к моему изумлению в кармане десятиграммовый пузырек, высыпал из него щепотку кокаина на руку и алчно втянул его со вкусом в ноздри. Не спрашивайте, как она попала ко мне в карман.

Полагаю, Гретель как-то умудрилась это сделать. Моя память на этот счет молчит. Одно из забавных свойств кокаина — никогда нельзя знать наверняка, какую шутку он с вами сыграет. Я напоминал себе американского профессора, который хвастал, что у него первоклассная память, единственный недостаток которой — на нее нельзя положиться.

Не могу также сказать, то ли это свежая доза наркотика увеличила мою силу, то ли Лу попросту наскучило меня дразнить, но теперь она уже по собственной воле извивалась в моих объятиях, прижимаясь губами к моему сердцу. Простите меня за очередную порцию поэзии — но иначе нельзя — ритм в этом состоянии возникает естественно — все образует одну великую гармонию. И ничто не может нарушить мелодию.

Казалось, голос Лу доносится из неимоверной дали — глубинный, низкий, мрачный напев: Все случайные неполадки были устранены. Не осталось ничего, кроме густого созвучия двух рокочущих пропеллеров. Знаете, как бывает во время полета — вы вдруг видите пятнышки в небе.

Нельзя разглядеть невооруженным глазом — то ли это Братец Бош направляется тебя подстрелить, то ли кто-то из наших, а может быть союзник. Но ты можешь распознать, кто друг, а кто недруг по звуку моторов, у них всегда разный ритм. Так и приходится один ритм признавать дружеским, а другой враждебным. И вот Лу летит вместе со мною по ту сторону вечности, крыло к крылу; ее низкий настойчивый пульс отлично вторит шумному галопу.

Вещи такого рода происходят вне времени и пространства. И было бы совсем неверно говорить о том, что случилось в такси, как о чем-то имеющим начало и конец. Но тут наше внимание от вечной истины, от тайного венчания наших душ, отвлек водитель, который остановил машину и открыл дверцу.

Мы тут же стали прежними — сэр Питер Пендрагон и Лу Лэйлигэм. Благодаря потрясению, этот инцидент глубоко запал мне в память. Я крайне отчетливо помню, что расплатился с шофером, но потом абсолютно теряюсь в догадках насчет того, как мы оказались в том месте.

Кто дал таксисту этот адрес и где мы вообще находимся? Я мог только предположить, что это сделала, сознательно или нет, сама Лу, поскольку она без тени смущения нажала на кнопку электрического звонка.

Целая лавина малинового света пролилась на меня из представшей перед нами просторной мастерской. Словно шквал нахлынуло на меня отвращение, ибо в дверном проеме высилась зловещая, черная фигура Царя Лестригонов в объятиях Лу. Чего проще было бы с его стороны согласиться, пускай и с неохотой, сказав несколько банальных слов.

Но вместо этого он напыщенно изрек: Пускай войдет по кругу или сразу во все четыре двери; и пускай ступит на дворцовый пол. Я был беспредельно рассержен. Ну почему он всегда ведет себя либо как прохвост, либо как клоун.

Собрание сочинений в пяти томах Том 2

Но мне не оставалось ничего другого, чтобы принять ситуацию за данность и вежливо войти. Он пожал мне руку небрежно, однако с силой большей, чем это заведено между хорошо воспитанными незнакомцами в Англии.

И пожимая ее, он смотрел мне прямо в. Его неумолимо загадочный взгляд прожег мой мозг до дна и глубже… Однако, его слова полностью несоответствовали его действиям. Как, во имя Дьявола, он только узнал, что именно я принимал. Но кто-то тотчас же не менее туманно ему возразил: Сказать по правде, мне было стыдно, но Лам успокоил. Он указал рукой на кресло-громадину, покрытое персидским ковром-хорасаном. Он угостил меня сигарой и дал прикурить. Затем налил в большой изогнутый бокал бенедиктина и поставил его на столик, сбоку от.

Его спокойное гостеприимство, как и все остальное, мне не нравилось. Меня не покидало неудобное чувство, что я лишь марионетка в его руках. В комнате кроме него находилась еще одна персона. На кушетке, покрытой шкурами леопардов, возлежала одна из самых странных женщин когда-либо мною виденных. На ней было надето белое вечернее платье с бледно-желтыми розами, такие же цветы украшали ее прическу.

Она была североафриканской мулаткой. Я встал и поклонился. Но девушка не обратила на мой кивок никакого внимания. Она, казалось, напрочь предала забвению все дела подлунного мира. Ее кожа отливала той глубокой, густой голубизной ночного неба, которую только самые вульгарные глаза принимают за черный цвет. Лицо было грубое и чувственное, однако с широкими и повелительными бровями. Нет интеллекта более аристократического, чем тот, который происходит от древнего и ныне редкого Египетского рода.

Лу сидела на ручке софы, ее длинные, изогнутые пальцы цвета слоновой кости трогали волосы темнокожей девушки.

От чего-то мне стало тошно; я был сконфужен, чувствовал беспокойство. Пожалуй, впервые в жизни я не знал как мне себя вести. Меня взбрела в голову мысль: Словно в ответ на эту мысль Лу вынула стеклянный пузырек с позолоченной пробкой из своего кармана и, отвинтив ее, вытряхнула немного кокаина на тыльную сторону ладони. Она сверкнула в мою сторону призывным взглядом. Комната вдруг наполнило эхо ее песнопения: Я Тебя боготворю, Эвоэ! Лу ответила сердитым взглядом, я же предпочел откровенность.

Высыпав умышленно крупную дозу на ладонь, тут же ее употребил. Не успел я закончить, как действие понюшки не заставило себя ждать. Я почувствовал себя господином над кем угодно. Улыбкой демона мне мозг порви В коньяк, любовь и кокаин меня макни. Неожиданность и несвязность хода его мыслей подчас приводила меня в замешательство. Он повернулся спиною к Лу и посмотрел мне прямо в лицо: Пожалуй, так оно и. И я сам приму дозу, чтобы не было недоразумений. Я вынужден признать, что этот человек начинал меня интриговать.

В какую игру он играл? Он согласился с учтивостью, которая гораздо глубже ранила мое самомнение, чем если бы он открыто бросил вызов моей компетенции. Моя маленькая подружка прибыла сюда сегодня или скорее уже вчера вечером, накачанная под завязку морфием.

Неудовлетворенная результатом она проглотила большую дозу Anhalonium Lewinii, пребывая в беспечном неведении относительно лекарственной совместимости. Предположительно скуки ради она затем выпила еще и целую бутылку Grand Marnier Cordon Rouge; и сейчас, чувствуя легкое нерасположение, по некоторой причине, пытаться отгадать которую будет верхом самонадеянности, она приводит дела в порядок как раз с помощью этого вашего "очень недурного препарата".

Он отвернулся от меня и внимательно осмотрел девицу. Я заметил, какая ужасающая бледность осветлила ее темно-синюю кожу. Она утратила свой здоровый оттенок и напоминала кусок сырого мяса, только-только начинающий портиться. Я вскочил на ноги. Инстинкт подсказывал мне, что девушка на грани коллапса.

Хозяин студии склонился над. Он оглянулся на меня через плечо и заметил с горькой иронией: Дальнейшую четверть часа он боролся за жизнь девушки. Оказалось, что Царь Лестригонов весьма искусный врач, несмотря на то, что он никогда не изучал медицину официально. Но я не отдавал отчета в происходящем. Меня ничто не заботило. В моих венах пел кокаин.

Лу порывисто приблизилась и бросилась мне на колени. Она поднесла к моему рту бокал с крепчайшим ликером, напевая песню экстаза: Так что, либо чувствуйте себя как дома, либо позвольте мне доставить вас, куда пожелаете.

За этим последовало еще одно вторжение. На крыльце стоял высокий человек. В члены семейства ты, Уэб, мне не годишься. Но использовать тебя на Нопалито я могу, если ты не будешь совать нос в усадьбу. Отправляйся-ка наверх и ложись на койку, а когда выспишься, мы с тобой это обсудим. Бэлди Вудс надвинул шляпу и скинул ногу с седельной луки.

КНИГА ПЕРВАЯ. РАЙ. «Дневник наркомана» | Кроули Алистер

Уэб натянул поводья, и его застоявшаяся лошадь заплясала. Церемонно, как принято на Западе, мужчины пожали друг другу руки. Лошади рванули с таким шумом, будто вспорхнула стая перепелов, и всадники понеслись к разным точкам горизонта. Отъехав ярдов сто, Бэлди остановил лошадь на вершине голого холмика и испустил вопль. Он качался в седле. Иди он пешком, земля бы завертелась под ним и свалила. Но в седле он всегда сохранял равновесие, смеялся над виски и презирал центр тяжести.

Услышав сигнал, Уэб повернулся в седле. На следующее утро, в восемь часов, Бэд Тернер скатился с седла перед домом в Нопалито и зашагал, звякая шпорами, к галерее. Бэд должен был в это утро гнать гурт рогатого скота в Сан-Антонио. Миссис Игер была на галерее и поливала цветок гиацинта в красном глиняном горшке. Темпом Мак-Аллистера всегда было allegro, а манерой — fortissimo.

Санта унаследовала их, но в женском ключе. Во многом она напоминала свою мать, которую призвали на иные, беспредельные зеленые пастбища задолго до того, как растущие стада коров придали дому королевское величие.

У нее была стройная крепкая фигура матери и ее степенная нежная красота, смягчавшая суровость властных глаз и королевски независимый вид Мак-Аллистера. Уэб стоял в конце галереи с несколькими управляющими, которые приехали из различных лагерей за распоряжениями. Отвечать на такие вопросы было прерогативой королевы. Все бразды хозяйства — покупку, продажу и расчеты — она держала в своих ловких пальчиках. Управление скотом было целиком доверено ее мужу.

И она продолжала свою работу разумно и с выгодой. Но до того, как она успела ответить, принц-консорт заговорил со спокойной решимостью: Я говорил об этом недавно с Циммерманом. Бэд повернулся на своих высоких каблуках. Она взглянула на мужа, удивление было в ее упрямых серых глазах. Вот уже пять лет Барбер забирает весь скот, который идет от нас на продажу. Я не собираюсь отказываться от его услуг. Бэд безучастно посмотрел на кувшин с водой, висевший на галерее, переступил с ноги на ногу и пожевал лист мескита.

Скажите Барберу, что через месяц у нас будет новая партия бракованных телят. Бэд посмотрел украдкой на Уэба, и взгляды их встретились. Уэб заметил в глазах Бэда просьбу извинить его, но вообразил, что видит соболезнование. Вы ждете еще чего-нибудь, Бэд? Но прежде чем уйти, он замешкался ровно на столько времени, сколько нужно корове, чтобы трижды махнуть хвостом, ведь мужчина — всегда союзник мужчине; и даже филистимляне, должно быть, покраснели, овладев Самсоном так, как они это сделали.

Он снял шляпу и так низко поклонился жене, что шляпа коснулась пола. Я был мужчиной до того, как женился на королеве скота.

А что я теперь? Посмешище для всех лагерей. Но я стану снова мужчиной. Санта пристально взглянула на. Разве я вмешиваюсь в твое управление скотом? А коммерческую сторону дела я знаю лучше. Я научилась у папы. Я пасу скот, а ты носишь корону. Я лучше буду лорд-канцлером коровьего лагеря, чем восьмеркой в чужой игре.

Это твое ранчо, и скот получает Барбер. Лошадь Уэба была привязана к коновязи. Он вошел в дом и вынес сверток одеял, которые брал только в дальние поездки, и свой плащ, и свое самое длинное лассо, плетенное из сыромятной кожи. Все это он не спеша приторочил к седлу. Санта, слегка побледнев, пошла за. Уэб вскочил в седло.

Его серьезное бритое лицо было спокойно, лишь в глазах тлел упрямый огонек. Его надо отогнать подальше от леса. Волки задрали трех телят. Скажи, пожалуйста, Симмсу, чтобы он позаботился. Санта взялась за уздечку и посмотрела мужу в. Потом повернулась и ушла в дом.

Уэб Игер поехал на юго-восток по прямой, насколько это позволяла топография Западного Техаса. А достигнув горизонта, он, видно, растворился в голубой дали, так как на ранчо Нопалито о нем с тех пор не было ни слуху ни духу. Но Уэб Игер не являлся больше во владения своей королевы. Однажды некий Бартоломью с низовьев Рио-Гранде, овчар, а посему человек незначительный, показался в виду ранчо Нопалито и почувствовал приступ голода.

Ex consuetudine его вскоре усадили за обеденный стол в этом гостеприимном королевстве. И он заговорил, будто из него извергалась вода, словно его стукнули аароновым жезлом… Таков бывает тихий овчар, когда слушатели, чьи уши не заросли шерстью, удостоят его внимания. Его как раз наняли туда в управляющие.

Высокий такой, белобрысый и все молчит. Может, кто из вашей родни? Мистер Игер один из лучших скотоводов на Западе. Исчезновение принца-консорта редко дезорганизует монархию. Королева Санта назначила старшим объездчиком надежного подданного по имени Рэмси, одного из верных вассалов ее отца. И на ранчо Нопалито все шло гладко и без волнений, только трава на обширных лугах волновалась от бриза, налетавшего с Мексиканского залива.

Уже несколько лет в Нопалито производились опыты с английской породой скота, который с аристократическим презрением смотрел на техасских длиннорогих. Опыты были признаны удовлетворительными, и для голубокровок отведено отдельное пастбище. Слава о них разнеслась по прерии, по всем оврагам и зарослям, куда только мог проникнуть верховой. На других ранчо проснулись, протерли глаза и с неудовольствием поглядели на длиннорогих.

Мне поручено владельцами ранчо Сэко закупить голов телок — двух- и трехлеток сэссекской породы, имеющейся у Вас. Если Вы можете выполнить заказ, не откажите передать скот подателю сего.

Чек будет выслан Вам немедленно. С почтением Дело всегда дело, даже — я чуть-чуть не написал: В этот вечер сто голов скота пригнали с пастбища и заперли в корраль возле дома, чтобы сдать его утром. Когда спустилась ночь и дом затих, бросилась ли Санта Игер лицом в подушку, прижимая это деловое письмо к груди, рыдая и произнося то имя, которому гордость ее или его не позволяла сорваться с ее губ многие дни?

Или же, со свойственной ей деловитостью, она подколола его к другим бумагам, сохраняя спокойствие и выдержку, достойные королевы скота? Догадывайтесь, если хотите, но королевское достоинство священно.

И все сокрыто завесой. Однако кое-что вы все-таки узнаете. В полночь Санта, накинув темное, простое платье, тихо выскользнула из дома.

Она задержалась на минуту под дубами. Прерия была словно в тумане, и лунный свет, мерцающий сквозь неосязаемые частицы дрожащей дымки, казался бледно-оранжевым. Но дрозды-пересмешники свистели на каждом удобном суку, мили цветов насыщали ароматом воздух, а на полянке резвился целый детский сад — маленькие призрачные кролики. Санта повернулась лицом на юго-восток и послала в ту сторону три воздушных поцелуя.

Все равно подглядывать было некому. Затем она бесшумно направилась к кузнице, находившейся в пятидесяти ярдах. О том, что она там делала, можно только догадываться. Но горн накалился, и раздавалось легкое постукивание молотка, какое, верно, можно услышать, когда Купидон оттачивает свои стрелы.

Вскоре она вышла, держа в одной руке какой-то странной формы предмет с рукояткой, а в другой — переносную жаровню, какие можно видеть в лагерях у клеймовщиков. Освещенная лунным светом, она быстро побежала к корралю, куда был загнан сэссекский скот.

Она отворила ворота и проскользнула в корраль. Сэссекский скот был большей частью темно-рыжий. Но в этом гурте была одна молочно-белая телка, заметная среди. Она взяла петлю в правую руку, а смотанный конец в левую и протиснулась в гущу скота. Его преступление было не только убийством, но еще и мошенничеством.

Как благородно он отказывался! Как великодушно согласился под конец! Шулерство венчало собой жестокость. Он вспомнил то время, когда он желал совершенно иного.

Больше всего ему хотелось, чтобы она не оставляла его в покое. Он сам поощрял ее преданность. Он вспомнил коттедж, где они прожили несколько месяцев в полном уединении, среди голых меловых холмов. Какой вид на Беркшир!

Но ближайшая деревня отстояла за полторы мили. Как тяжела была сумка с провизией! Какая грязь, когда шел дождь! И воду приходилось таскать из колодца глубиной в добрых сто футов. Но даже тогда, когда он не был занят чем-нибудь утомительным, было ли ему хорошо? Был ли он когда-нибудь счастлив с Марджори - по крайней мере настолько счастлив, насколько должен был бы быть?

Он ожидал, что это будет похоже на "Эпипсихидион", - это не было похоже, может быть, потому, что он слишком сознательно стремился к этому, слишком старался сделать свои чувства и свою жизнь с Марджори похожими на поэму Шелли. Когда истина есть только истина и ничего больше, она противоестественна, она становится абстракцией, которой не соответствует ничто реальное.

В природе к существенному всегда примешивается сколько-то несущественного. Искусство воздействует на нас именно благодаря тому, что оно очищено от всех несущественных мелочей подлинной жизни. Ни одна оргия не бывает такой захватывающей, как порнографический роман. У Пьера Луиса все девушки молоды и безупречно сложены; ничто не мешает наслаждаться: Все ощущения, мысли и чувства, которые мы получаем от произведения искусства, чисты - химически чисты, - добавил он со смехом, - а не моральны.

Вы помните этот сонет Шекспира: Ее глаза на солнце не похожи, Коралл краснее, чем ее уста, Снег с грудью милой - не одно и то же, Из черных проволок ее коса. Есть много роз пунцовых, белых, красных, Но я не вижу их в ее чертах. Хоть благовоний много есть прекрасных, Увы, но только не в ее устах. Он понимал поэзию слишком буквально, и это - реакция. Пусть это будет предупреждением для. Разумеется, Филип был прав.

Чего стоили хотя бы колодец и прогулки в деревню!. Но даже если бы не было колодца и прогулок, даже если бы у него была одна Марджори без всяких примесей - стало ли бы от этого лучше?

Марджори без примесей была бы еще хуже, чем Марджори на фоне житейских мелочей. Взять, например, ее утонченность, ее холодную добродетель, такую бескровную и одухотворенную; теоретически и на большом расстоянии он восхищался ими. Но практически, вблизи от себя? Он влюбился в ее добродетель, в ее утонченную, культурную, бескровную одухотворенность; а кроме того, она была несчастна: Жалость превратила Уолтера в странствующего рыцаря. Ему казалось тогда ему было в то время двадцать два года, он был чист страстной чистотой подростка, привыкшего сублимировать свои сексуальные стремления.

Он только что окончил Оксфордский университет и был начинен стихами и сложными построениями философов и мистиковему казалось, что любовь - это разговоры, что любовь - это духовное общение.

Сексуальная жизнь - это лишь одна из житейских мелочей, неизбежная, потому что человеческие существа, к сожалению, обладают телами; но считаться с ней нужно как можно меньше. Страстно чистый и привыкший претворять свою страстность в серафическую духовность, он восторгался утонченной и спокойной чистотой, которая у Марджори происходила от врожденной холодности и пониженной жизнеспособности.

Мне хочется стать таким же хорошим, как. Это желание было равносильно желанию стать полумертвым; но тогда он не осознавал. Под оболочкой робости, застенчивости и тонкой чувствительности в нем скрывалась страстная жажда жизни. Ему действительно стоило большого труда сделаться таким же хорошим, как Марджори. И он восторгался ее добротой и чистотой. И ее преданность трогала его - по крайней мере до тех пор, пока она не начала утомлять и раздражать его, - а ее обожание льстило.

Шагая к станции Чок-Фарм, он вдруг вспомнил рассказ отца о разговоре с каким-то шофером-итальянцем о любви. У старика был особый дар вызывать людей на разговор, всяких людей, даже слуг, даже рабочих. Уолтер всегда завидовал ему в. По теории шофера, некоторые женщины похожи на гардеробы. С каким смаком старый Бидлэйк рассказывал этот анекдот!

Они могут быть очень красивы; но какой толк - обнимать красивый гардероб? Какой в этом толк? А Марджори, подумал Уолтер, даже не очень красива. Вот моя девочка, - признался он, - та совсем другого сорта. И старик подмигивал, как веселый порочный сатир. Чопорный гардероб или бойкая взбивалочка? Уолтер должен был признать, что у него такие же вкусы, как у шофера. Во всяком случае, он по личному опыту знал, что, когда "истинная любовь" снисходила до "мелочей" сексуальной жизни, ему не очень нравились женщины "гардеробного" сорта.

Теоретически, на расстоянии, чистота и доброта и утонченная одухотворенность достойны восхищения. Но на практике, вблизи, они гораздо менее привлекательны. А когда женщина непривлекательна, ее преданность и лесть и обожание становятся невыносимыми. Не отдавая себе отчета, он одновременно ненавидел Марджори за ее терпеливую холодность великомученицы и презирал себя за свою животную чувственность. Его любовь к Люси была безудержной и бесстыдной, но Марджори была бескровна и безжизненна.

Он одновременно оправдывал себя и осуждал. И все-таки больше осуждал. Его чувственные желания низменны; они неблагородны. Взбивалочка и комод - что может быть омерзительней и подлей подобной классификации? Мысленно он услышал сочный, чувственный смех отца. Вся сознательная жизнь Уолтера протекала под знаком борьбы с отцом, с его веселой, беспечной чувственностью.

Сознательно он всегда был на стороне матери, на стороне чистоты, утонченности, на стороне духа. Но кровь его была по крайней мере наполовину отцовской. А теперь два года жизни с Марджори воспитали в нем активную ненависть к холодной добродетели. Он возненавидел добродетель, но одновременно стыдился своей ненависти, стыдился того, что он называл своими скотскими, чувственными желаниями, стыдился своей любви к Люси.

Ах, если бы только Марджори оставила его в покое! Если бы она перестала требовать ответа на свою нежеланную любовь, которую она упорно навязывала ему! Если бы она перестала быть такой ужасающе преданной! Он мог бы остаться ее другом: Ему было бы очень приятно, если бы она платила ему за дружбу дружбой. Но ее любовь вызывала в нем тошноту.

А когда она, воображая, что борется с другими женщинами их же оружием, насиловала свою добродетельную холодность и пыталась вернуть его любовь страстными ласками, тогда она становилась просто ужасна. А кроме того, продолжал размышлять Уолтер, ее тяжелая, лишенная тонкости серьезность просто скучна.

Несмотря на всю свою культурность, а может быть, именно благодаря ей Марджори была туповата. Конечно, ей нельзя было отказать в культурности: Но понимала ли она их? Была ли она способна их понять? Замечания, которыми она прерывала свои долгие-долгие молчания, культурные, серьезные замечания, - как тяжеловесны они были, как мало в них было юмора и подлинного понимания!

С ее стороны было очень разумно, что она по большей части молчала. В молчании заключено столько же потенциальной мудрости и остроумия, сколько гениальных статуй - в неотесанной глыбе мрамора. Молчаливый не свидетельствует против. Марджори в совершенстве владела искусством сочувственного слушания. А когда она нарушала молчание, ее реплики состояли наполовину из цитат. У Марджори была прекрасная память и привычка заучивать наизусть глубокие мысли и пышные фразы.

Уолтер не сразу обнаружил, что за ее молчанием и цитатами скрывается беспомощность мысли и тупость. А когда он обнаружил, было слишком поздно. Он подумал о Карлинге. Вечно твердящий о церковных одеяниях, о святых и непорочном зачатии - а сам мерзкий пьяный извращенец. Не будь он так отвратителен, не будь Марджори так несчастна - что тогда? Уолтер представил себя свободным.

Он не пожалел бы, он не полюбил. Он вспомнил красные распухшие глаза Марджори после одной из тех отвратительных сцен, которые ей устраивал Карлинг. Он знал, что, как только за ним закрылась дверь, Марджори дала волю слезам. У Карлинга было хоть то оправдание, что он пил. Прости им, ибо не ведают, что творят. Но сам он был всегда трезв.

Он знал, что сейчас Марджори плачет. Но вместо этого он ускорил шаги, он почти побежал. Это было бегство от своей совести и в то же время неудержимое стремление навстречу желанию.

Он торопливо шел дальше, ненавидя ее за то, что причинял ей боль. Когда он проходил мимо табачной лавки, человек, стоявший у витрины, неожиданно сделал шаг. Уолтер со всего размаха налетел на. С цепи сорвался, что ли? Двое уличных мальчишек поддержали его яростным улюлюканьем. Следовало бы обернуться и дать сдачи этому типу.

Его отец уничтожил бы его одним словом. Но Уолтер умел только спасаться бегством. Он побаивался таких столкновений и предпочитал не связываться с "низами". Ругань потерялась в отдалении. Мысли вернулись к Марджори.

Если бы у нее было хоть какое-нибудь дело, чтонибудь такое, что занимало бы ее! Ей не о чем думать, кроме как о. Но ведь в этом виноват он сам: Когда он познакомился с ней, она состояла членом артели художественного труда - одной из чрезвычайно приличных любительских художественных мастерских в Кенсингтоне.

Абажуры и общество разрисовывавших абажуры молодых женщин и - самое главное - обожание, которым они окружали миссис Коль, председательницу артели, утешали Марджори в ее несчастном замужестве. Она создала свой собственный мирок, независимый от Карлинга, - женский мирок, чем-то похожий на пансион для девиц, где можно было болтать о платьях и магазинах, сплетничать, "обожать" миссис Коль, как школьницы обожают начальницу, и, кроме всего прочего, воображать, будто делаешь нужное дело и содействуешь процветанию Искусства.

Уолтер убедил ее бросить все. Ему это удалось не. Девическое "обожание" и преданность миссис Коль скрашивали ее несчастную жизнь с Карлингом. Но Карлинг становился все хуже, так что совместную жизнь с ним не могла скрасить даже миссис Коль. Уолтер предложил то, чего, вероятно, не могла и безусловно не собиралась предлагать эта леди, - убежище, защиту, денежную поддержку.

Кроме того, Уолтер был мужчина, а мужчину, согласно традиции, полагается любить, даже в том случае, если, как установил Уолтер относительно Марджори, женщина не любит мужчин и находит удовольствие только в обществе женщин. Он вспомнил слова Филипа Куорлза о губительном воздействии искусства на жизнь. Тогда эта характеристика казалась ему лестной. Но была ли она и в самом деле лестной?

Как бы то ни было, Марджори считала его "не таким" и находила, что в нем сочетаются достоинства обоих полов: Поддавшись убеждениям Уолтера и будучи не в силах больше выносить грубость Карлинга, она согласилась отказаться от мастерской, а значит, и от миссис Коль, которую Уолтер ненавидел, считая ее рабовладелицей, грубым и жестоким воплощением женской властности.

Она станет помогать ему как именно - это не уточнялось в его литературной работе, она будет писать. Под его влиянием она принялась писать этюды и рассказы. Но они явно никуда не годились. Сначала он поощрял ее, потом стал относиться к ее писаниям сдержанно и перестал говорить о. Вскоре Марджори бросила это противоестественное и бесполезное занятие. У нее не осталось ничего, кроме Уолтера. Он сделался краеугольным камнем, на котором покоилась вся ее жизнь.

Теперь этот камень вынимали из постройки. У входа человек продавал вечернюю газету. Уолтер воспользовался предлогом отвлечься от своих мыслей и купил газету. Законопроект либерально-лейбористского правительства о национализации рудников получил при первом чтении обычное большинство голосов. Уолтер с удовольствием прочел об. По своим политическим убеждениям он был радикалом. Но издатель вечерней газеты рассуждал. Передовая была написана в самых свирепых тонах. Статья пробудила в нем сочувствие ко всему, на что она нападала; он с радостью почувствовал, что ненавидит капиталистов и реакционеров.

Ограда, в которую он замкнулся, на мгновение разрушилась, личные осложнения перестали существовать. Радость борьбы вывела его из узких рамок собственного "я", он как бы перерос самого себя, стал больше и проще. На станции Кэмден-Таун рядом с ним уселся маленький, сморщенный человечек с красным платком на шее. Его трубка распространяла такое удушающее зловоние, что Уолтер оглядел вагон в поисках другого свободного места.

Места были; но, подумав, он решил не пересаживаться. Это могло обидеть курильщика, могло вызвать с его стороны какое-нибудь замечание. Едкий дым раздражал горло - Уолтер закашлялся. Если вы не испытываете религиозных переживаний, верить в Бога - нелепость. Это все равно как верить в то, что устрицы вкусны, тогда как вас самого от них с души воротит".

Затхлый запах пота, смешанный с табачным дымом, достиг ноздрей Уолтера. Маленький человечек наклонился вперед и очень аккуратно плюнул между расставленных ног. Каблуком он размазал плевок по полу. Уолтер отвернулся; ему очень хотелось почувствовать любовь к угнетенным и ненависть к угнетателям. Но вкусы и наклонности возникают случайно.

А если вечные принципы не совпадают с вашей основной предпосылкой? Ему девять лет, и он гуляет с матерью по полям около Гаттендена. У обоих - букеты баранчиков. Должно быть, они ходили к Бэттс-Корнер: Уэзерингтон служил младшим садовником в усадьбе; но последний месяц он не работал. Уэзерингтон не очень интересовал. Их ввели в комнату. Уэзерингтон лежал в постели, обложенный подушками. У него было ужасное лицо. Пара огромных глаз с расширенными зрачками смотрела из впалых глазниц.

Белая и липкая от пота кожа обтягивала торчащие кости. Но еще более тягостное впечатление производила шея, невероятно худая шея. А из рукавов рубашки торчали две узловатые палки - его руки, оканчивающиеся, точно грабли, огромными костлявыми пальцами. А запах в комнате больного!

КИНУЛ ДРУГА В ГЕЙ ЗНАКОМСТВА - Веб-Шпион #4

Окна были плотно закрыты, в маленьком камине горел огонь. Душный воздух был насыщен затхлым запахом дыхания и испарений больного тела - застарелым запахом, сладковатым и тошнотворным от долгого пребывания в этой теплой, непроветренной комнате. Какой-нибудь новый запах, даже самый отвратительный и зловонный, был бы менее ужасен.

Этот запах комнаты больного был особенно невыносим именно потому, что он был застарелым, сладковато-гнилым, застоявшимся. Даже теперь Уолтер вздрогнул при одной мысли о. Он зажег папиросу, чтобы дезинфицировать свою память. Его с детства приучали к ежедневным ваннам и открытым окнам. Когда его еще ребенком в первый раз повели в церковь, его затошнило от затхлого воздуха, от запаха человеческих тел; пришлось его поскорей увести. С тех пор мать больше не водила его в церковь. Наверное, подумал он, нас воспитывают слишком гигиенично и асептично.

Можно ли считать хорошим воспитание, в результате которого человека тошнит в обществе себе подобных? Он хотел бы любить. Но любовь не может расцвести в атмосфере, вызывающей у человека непроизвольное отвращение и тошноту.

В комнате больного Уэзерингтона даже жалости расцвести было трудно. Он сидел там, пока его мать разговаривала с умирающим и его женой, смотрел словно загипнотизированный, с ужасом на мертвенно-бледный скелет в постели и вдыхал сквозь букет баранчиков теплый тошнотворный воздух.

Даже сквозь свежий, чудесный аромат баранчиков проникал затхлый запах комнаты больного. Он ощущал не жалость, а ужас и отвращение. И даже тогда, когда миссис Уэзерингтон заплакала, отворачиваясь, чтобы скрыть свои слезы от больного, он почувствовал не жалость, а только неловкость и стеснение. Зрелище ее горя только усиливало в нем желание уйти, выбежать из этой ужасной комнаты на безгранично чистый воздух и на солнечный свет.

Ему стало стыдно при воспоминании о тогдашних своих чувствах. Но так он чувствовал тогда, и так он чувствует. Нет, не всем, не дурным: Но преодолеть их нелегко. Старик рядом с ним снова зажег трубку. Уолтер вспомнил, что он как можно дольше задерживал дыхание, стараясь как можно реже вдыхать зараженный воздух.

Глубокий вдох через букет баранчиков; потом сосчитать до сорока, выдохнуть и снова вдохнуть. Старик опять наклонился вперед и плюнул. За последние несколько лет налогоплательщики на своем горьком опыте убедились, что значит бюрократический контроль.

Когда настало время прощаться, он пожал костлявую руку. Она лежала неподвижно поверх одеяла; он подсунул свои пальцы под мертвенные и костлявые пальцы больного, на мгновение поднял его руку и снова опустил. Она была холодная и влажная. Отвернувшись, он потихоньку вытер ладонь о курточку. Он с силой выпустил долго задерживаемое дыхание и снова вдохнул тошнотворный воздух. Это был последний вдох: Ее маленький китайский мопсик с лаем прыгал вокруг.

Они возвращались домой по тропинке среди полей. Его перистый хвост развевался по ветру. Иногда, когда трава была очень высокая, он усаживался на маленький плоский зад, словно прося сахару, и смотрел круглыми выпуклыми глазами на травинки, как будто измеряя их высоту.

Под солнечным небом, запятнанным белыми облаками, Уолтер почувствовал себя так, точно его выпустили из тюрьмы. Он бегал, он кричал.

Знакомства ном телефона

Его мать шла медленно, не говоря ни слова. Иногда она на мгновение останавливалась и закрывала. Она всегда так делала, когда была взволнована. Она часто бывала взволнована, подумал Уолтер, слегка улыбаясь про. Бедный Уэзерингтон, вероятно, сильно взволновал.

Он вспомнил, как часто она останавливалась по дороге домой. Кухарка испекла к чаю лепешки, а кроме того, был вчерашний пирог со сливами и только что начатая банка вишневого джема.

Но его вкусы и наклонности определялись случайностями его рождения. Существует вечная справедливость; милосердие и братская любовь прекрасны, несмотря на вонючую трубку старика и ужасную комнату Уэзерингтона. Прекрасны, может быть, именно благодаря. Он вышел на платформу и направился к лифту. Но, подумал он, ваша собственная основная предпосылка - от нее не отвертишься; а если это не ваша собственная предпосылка, поверить в нее трудно, как бы хороша она ни.

Честь, верность - это все прекрасно. Но основная предпосылка его теперешней философии - это то, что Люси Тэнтемаунт - самое прекрасное, самое желанное Внутренний спор грозил возобновиться. Он сознательно прекратил. На улице Уолтер подозвал такси. Богатства только что индустриализованной Англии и энтузиазм и архитектурный гений Чарлза Барри вызвали их из солнечного прошлого.

Под копотью, покрывающей Клуб реформ, глаз знатока различает нечто, отдаленно напоминающее дворец Фарнезе. Немного дальше в туманном лондонском воздухе возвышается воспоминание сэра Чарлза о доме, построенном по проекту Рафаэля для Пандольфини: А между ними подымается уменьшенная и все-таки огромная копия Канчеллерии, строго классическая, мрачная, как тюрьма, и черная от копоти.

Барри спроектировал его в году. Сотни рабочих года два трудились над. Счета оплачивал третий маркиз. Счета были крупные, но пригороды Лидса и Шеффилда начали распространяться по землям, которые его предки отняли у монастырей триста лет. Богатые люди с нечистой совестью жаловали монахам земли, чтобы их души быстрее миновали чистилище с помощью непрестанно приносимых на алтарь жертв. Но Генрих VIII воспылал страстью к одной молоденькой женщине и захотел иметь от нее сына; а папа Климент VII, находившийся во власти двоюродного племянника первой жены Генриха, отказался дать ему развод.

В результате были закрыты все монастыри. Тысячи нищих и калек умерли голодной смертью, но зато Тэнтемаунтам досталось несколько десятков квадратных миль пахотных земель, лесов и пастбищ. Позднее, при Эдуарде VI, они присвоили собственность двух уничтоженных школ латинской грамматики, дети остались без образования ради того, чтобы Тэнтемаунты могли стать еще богаче.

Они с большой тщательностью обрабатывали землю, стараясь извлечь из нее максимум прибыли. Современники смотрели на них как на "людей, которые живут так, словно нет Бога, людей, которые хотят забрать все в свои руки, людей, которые ничего не оставляют другим, людей, которые не довольствуются ничем". С кафедры собора Святого Павла Левер заклеймил их за то, что они "богохульствуют и разрушают благосостояние народа".

Но Тэнтемаунты не обращали внимания. Земля принадлежала им, деньги поступали регулярно. Поля засевались пшеницей; она созревала, ее убирали снова и. Быки рождались, откармливались и отправлялись на бойню. Землепашцы и пастухи работали от зари до зари, год за годом, до самой смерти. Тогда на их место вставали их дети. Все они женились на богатых наследницах: А тем временем безымянные люди изобретали машины, которые делали вещи быстрей, чем их можно было сделать руками.

Деревни превращались в городишки, городишки - в большие города. На пахотных землях и пастбищах Тэнтемаунтов вырастали дома и фабрики. Под травянистым покровом их лугов полуголые люди врубались в черный блестящий каменный уголь.

Женщины и дети подвозили тяжело нагруженные вагонетки. Из Перу везли на кораблях помет десятков тысяч поколений морских чаек, чтобы удобрить им поля.

И год за годом Тэнтемаунты богатели и богатели, а души набожных современников Черного Принца, которым больше не помогали жертвы, принесенные некогда на алтарь церкви, продолжали страдать в неутолимом огне чистилища.

Деньги, которые, будучи применены должным образом, могли укоротить срок их пребывания в вечном огне, послужили, между прочим, и для того, чтобы вызвать к жизни на Пэлл-Мэлл копию папской Канчеллерии. Внутренность Тэнтемаунт-Хауса была столь же благородно римской, как его фасад. Два яруса открытых арок окружали внутренний двор; над ними находились антресоли с маленькими квадратными окошками.

Но внутренний двор не был открытым сверху: Благодаря аркам и галерее он выглядел очень величественно; но он был слишком велик, слишком похож на бассейн для плавания или на скэтингринг - жить в нем было неуютно.