Город на каме ты мне с давнего детства знаком

Паустовский, Константин Георгиевич — Википедия

Стихи и песни о городе Николаеве и нашем корабельном крае. Я люблю этот город Я приезжаю в собственное детство, Которого по всем Ты мне оставался верным другом . Одним суцільним запитальним знаком. Де Скіфія? .. Встают картины давние, живые, .. Я прогуляюсь, камень в море кину. Я прилечу - ты мне скажи, Бурю пройду и пламень. Лишь не прощу холодной лжи - Сердце моё не камень. В Вашем городе дымном, - я прошу не сердиться, Если чуть старомоден и от счастья смешон, В это С детства в сердце жила боязнь, что казалось строфе порой - шли слова из стихов на казнь. Есть дружок у меня, я с ним с детства знаком, Но о ней я молчу Ты не думай, что я невнимательный,. Что цветы не Припев: Прощай, любимый город,. Уходим Только, только нет мне ни слова в ответ. Значит .. Сквозь бури и штормы прошел этот камень,. И стал он на .. Он мне дорог с давних лет.

Бабушка всегда носила траур после разгрома польского восстания г. После поражения поляков от правительственных войск Российской империи активные сторонники польского освобождения испытывали неприязнь к угнетателям, и на католическом богомолье бабушка запрещала мальчику говорить по-русски, тогда как польским владел лишь в минимальной степени.

Испугала мальчика и религиозная исступленность других католических паломников, и он один не выполнил требуемых обрядов, что бабушка объяснила дурным влиянием его отца, безбожника [6].

Польская бабушка изображается строгой, но доброй и внимательной. Этот дядя получил военное образование и, имея характер неутомимого путешественника, не отчаивавшегося неудачливого предпринимателя, непоседы и авантюриста, надолго пропадал из родительского дома и неожиданно возвращался в него из самых дальних уголков Российской империи и остального мира, например, со строительства Китайско-Восточной железной дороги или поучаствовав в Южной Африке в англо-бурской войне на стороне малочисленных буров, стойко противостоявших завоевателям-англичанам, как полагала тогда либерально настроенная российская общественность, сочувствовавшая этим потомкам голландских переселенцев [2].

В свой последний приезд в Киев, пришедшийся на время произошедшего там вооружённого восстания в ходе Первой русской революции —07гг. Все эти люди и события оказали влияние на личность и творчество писателя. В родительской семье писателя было четверо детей. В году семья вернулась из Москвы в Киевгде в году Константин Паустовский поступил в Первую киевскую классическую гимназию.

Любимым предметом во время обучения в гимназии была география [3]. После распада семьи осень года он несколько месяцев жил у дяди, Николая Григорьевича Высочанскогов Брянске и учился в брянской гимназии.

Осенью года возвратился в Киев и, восстановившись в Александровской гимназии при содействии её преподавателейначал самостоятельную жизнь, зарабатывая репетиторством. Через некоторое время будущий писатель поселился у своей бабушки, Викентии Ивановны Высочанской, переехавшей в Киев из Черкасс. Здесь, в маленьком флигеле на Лукьяновкегимназист Паустовский написал свои первые рассказы, которые были опубликованы в киевских журналах.

Окончив гимназию в году, он поступил в Императорский университет св. Владимира в Киеве на историко-филологический факультет, где проучился два года. Именно здесь состоялся как журналист и писатель, о чём не раз признавался в автобиографической прозе. В книгах почти каждого писателя просвечивается, как сквозь лёгкую солнечную дымку, образ родного края, с его бескрайним небом и тишиной полей, с его задумчивыми лесами и языком народа.

Мне в общем-то повезло. Я вырос на Украине. Её лиризму я благодарен многими сторонами своей прозы. Образ Украины я носил в своём сердце на протяжении многих лет [8].

Первая мировая и Гражданская войны[ править править код ] С началом Первой мировой войны К. Паустовский переехал в Москву к матери, сестре и брату и перевёлся в Московский университетно вскоре был вынужден прервать учёбу и устроиться на работу.

Работал кондуктором и вожатым на московском трамвае, затем служил санитаром на тыловом и полевом санитарных поездах. Осенью года с полевым санитарным отрядом отступал вместе с русской армией от Люблина в Польше до Несвижа в Белоруссии [3]. После гибели обоих его братьев в один день на разных фронтах, Паустовский вернулся в Москву к матери и сестре, но через некоторое время уехал оттуда.

В этот период он работал на Брянском металлургическом заводе в Екатеринославена металлургическом заводе в Юзовкена котельном заводе в Таганрогес осени года в рыбачьей артели на Азовском море [3]. После начала Февральской революции уехал в Москву, где работал репортёром в газетах. Одесса, Черноморская улица, 8.

Во время гражданской войны К. А потом… разве я герой? С детства в сердце жила боязнь, что казалось строфе порой - шли слова из стихов на казнь. Уж такой был в душе накал, а не высказался - смолчал… Но молчанье ещё не ложь. В интонации между строк, друг заветный, лишь ты поймёшь, что хотел сказать, да не смог. И всему свой час. Вновь забвенья взойдёт трава.

Но останутся после нас недосказанные слова… [] Невечное сердце Вечер нахмурился. Дождик сечёт по карнизам. Ветра зигзаги да луж бесноватые блюдца. Я, словно пулями, острою болью пронизан, если б навылет… Все пули в душе остаются.

Ты входишь и вместо улыбки мне предъявляешь слезинки своих рекламаций. Мы понимаем, как наши симпатии зыбки. Сердце устало усталости сопротивляться. А между тем даже радость любви быстротечна. Что же мы, люди, друг друга опять обижаем?

Даже сильное сердце не вечно. Как орхидею, мы рациональность лелеем. Рыбой об лёд наше сердце предельное бьётся. Ах, почему мы его защитить не умеем? Жизненный путь, словно зимнее утро, недолог. Сердце от окриков и от угроз замирает. Лишь справедливость - единственный наш кардиолог - всем принести исцеление не успевает.

Нет, ничего ни к кому на земле не вернётся. Тянись к остановке конечной. Кто-то сквозь стёкла, сквозь слёзы тебе улыбнётся. И любимое сердце не вечно. Я сегодня не выйду из дома. И скользит на ступеньках проклятый костыль. Да смотри, на дорогах знакомых чтоб тебя не нагнал зазевавшийся автомобиль.

В переулке здесь бродят несчастья. Мы остались одни на такой многолюдной земле. К сожаленью, встречаешь не часто продолженье души даже в самой надёжной семье. Хорошо, что порой к нам с тобой забегает соседка. Нынче всё - и забота и даже любовь - на ходу… Нам оставлены щи. Пировать нам приходится редко. Я пока подогрею еду.

Да ведь нам-то и надо. Мне хватает вполне пенсионных доходов моих… А с едой мы с тобой можем жить на широкую ногу.

Мы могли б прокормить и неплохо! Было б только кого… Никого у нас нет, к сожаленью… Мы остались одни на такой многолюдной земле. Но какие прекрасные тени посещают меня в театральной полуночной мгле! Во тьме ты всегда различаешь походку. Ты виляешь хвостом, слыша отзвук растаявших слов… Ты ласкаешься к прошлому.

Ты вздыхаешь спокойно и кротко, ощущая, как я, давний запах духов и цветов. А когда зазвучит… Как ты можешь такое подслушать? А когда зазвучит двух сердец замирающий стон, ты тихонько скулишь, ты скулишь, разрывая мне душу, и покажется мне, что я молод… силён… и влюблён… Как ты чуешь печаль! Как ты чуешь грехи и страданья! Ты наполниться смог всей моею прошедшей судьбой. Если б ценность людей измерялась по воспоминаньям, мы значительней всех на планете бы стали с тобой!

Вот уж час на часах… Что же ты не приходишь с прогулки? Отчего стало трудно дышать и темно, как в ночи? Боже мой, что за скрип тормозов в переулке? Не случилось ли что? Не случи… [] Жестокость На экране - заграничная любовь. Женщины в цветастом оперенье. И мужчины с респектабельностью львов элегантно совершают преступленья. Всех красавчик парфюмерный победит.

В ритмах музыки - восточный колорит, и она до неприличия слащава… На сеансе самом позднем - благодать: Рядом с выходом из зала - туалет. Две девчонки по четырнадцати лет грабят женщину. Да с камушком кольцо. Ну а в сумке кроме книжки записной пара трёшниц да единый проездной. На суде звучат гуманные слова, - безотцовщина, в семье недоглядели… Адвокат седая женщина права: Аргумент защиты взвешивает суд. И девчонок, нет, не то чтобы прощают - доучиться им в колонии дадут.

Нынче хор они тюремный посещают. Только, может, эта мягкость развращает, ибо вскорости избили старика пацаны почти у школьного порога.

Даже шапку не украли на фига? А молчанье, как и прежде, знак согласья. У жестокости есть множество причин. Безразличье - тоже форма соучастья. Где впервые я отвёл трусливый взгляд? Как стихи мои утратили сердечность? В фильмах гангстерские выстрелы гремят.

Две преступницы, две грешницы ведут нас, безгрешных, на скамью для подсудимых… Их глаза пустые спать мне не дают. Страшно мне от их сердец неуязвимых. И наша связка - чистая проформа.

Мы поругались вечером опять, а завтра мы опять играем в сборной. В команде стало неуютно. В отличие от лет первоначальных сидим теперь всё больше по углам, всё чаще - молчаливы и печальны. А сколько было пота и труда! Откуда ж рядом выросли тупицы? Для общей славы надо потрудиться!

И начнёт с нуля. И будет счёт не по игре позорный. Ещё о нас легенды говорят, что были мы в борьбе неудержимы. Теперь вовсю психологи следят, чтоб мы не уклонялись от режима, не уклонялись от привычных схем, чтоб тайно не мечтали о реформах… Один-единый стимулятор всем предписан докторами в нашей сборной. Мы в век универсальности живём в футбольном общежитии. Но всё же, куда мне деться со своим финтом, своим - коронным, дерзким, непохожим?

Ещё такой продлится произвол и будут сплошь - прилизанные лица. А выбрали бы в жизни не футбол, почти что каждый мог бы отличиться. И снова травма старая зудит. Недели две урвать бы на леченье. Но календарь не по науке сбит. А в прессе вновь - призыв к омоложенью… На вымокших футболках - номера. А имена остались для проформы. Хотя неважно мы играем в сборной.

У нас какой-то появился страх. Идеи прежней нет у нападенья. Есть в наших внешне сомкнутых рядах вполне конкретный привкус отчужденья. А каждый может быть неукротим! А в среду снова тяжкий матч повторный… Мы друг на друга даже не глядим, но завтра вместе мы играем в сборной.

Всю дистанцию - как чумная. Финиширую - как придётся. Что со мною - сама не знаю, не плывётся мне, не плывётся. А бывало - плыла с улыбкой.

А была золотою рыбкой. И беспечна, и неранима. А заботы… те плыли мимо. Мы становимся злей и строже, нас людская любовь корёжит. И уходит былая лёгкость, не плывётся нам, не плывётся. Не для нас голубые блёстки и феерии водяные.

  • Симонов, Константин Михайлович
  • Стихи о городе Березники
  • Паустовский, Константин Георгиевич

Ветер нашей стихии - жёсткий. Воздух в лёгких не лёгок - труден.

Утёсов, Леонид Осипович — Википедия

Свет реальности больно жжётся, оттого и твердим мы, люди: Куда же ушла основа? Ведь так начиналось славно! Казалось, что не убудет… Писалось о самом главном, о самых любимых людях.

Беда, коли нет закалки. Порой по чужой заявке я сочинял и. Податлив, как глина в слякоть, и в бога и в чёрта верил. Хотелось уйти, заплакать, да он же стальной - конвейер!

Я ничем себя не выдам, не взгляну на прочих дам. Ты красивая, не злая. Нам бы вместе жить да жить. У меня была другая… А, да что там говорить! Всё, что было, всё забуду. Как зеницу ока буду реноме твоё беречь. Тает юных сил запас. И друг друга мы не бросим, и не бросят камень в.

Николай Добронравов

Месть не вырвется из ножен. Ревность нынче - баловство. В зыбком мире нет надёжней равнодушья. Гладь на озере зеркальна - хоть катайся на коньках. Тишь да гладь в моих стихах. У Отелло нет внучат. Гости в дверь не постучат.

От зла на расстоянье. От наших дней и дел настолько вдалеке, что мамонты сюда приходят на свиданье. Я знал, что наконец пристанище найду в краю, где доброты нетронутые гнёзда. Я выстроил свой дом у неба на виду, чтоб окнами надежд он мог глядеть на звёзды. Из отзвуков веков я выстроил свой дом. Надёжней всяких стен деревьев хороводы. Увидел я теперь, как зарастают мхом пустячные дела, вчерашние заботы. Я выстроил свой дом без жести и гвоздей. Я выразил свой дом молитвой, как во храме.

Я высветил свой дом улыбкою твоей. Я выстрадал свой дом бездомными стихами. Когда приспустит ночь свой многоцветный флаг, слетаются ко мне зари моей синицы. Но это всё мираж… Но это всё - не так… Всё это лишь в стихах, как в подполе, хранится… Мой город как большой бездушный механизм, где площадь - маховик, а улицы - как втулки.

Не выстроил свой дом. Я вызубрил свой дом в гранитном переулке. Были годы-походы, и младенец с рожденья качался в седле… Мы сегодня успешно покоряем природу, побеждая её постепенно в. Нас тома диссертаций и растят и сутулят, формул вязь не под силу расплести без очков… Наши гордые кони - конторские стулья, трудно вырваться нам из бумажных оков. Ах, вчера опять звонили, просят строчку изменить. Вам, мол, это - пара плюнуть, - строчку пересочинить… Что же делать?

Часто я похож на прочих. Но она своя - своя! В этой строчке, как в сорочке, может быть, родился. И смеяться и плакать сподручней двоим, а со мной совладать будет легче с одним. И, подкравшись тихонечко из темноты, нас нарочно разводят, как разводят мосты. По перилам осклизлые цепи скользят, и опоры беспомощно в небе висят… С грузом злобы в утробе плывут корабли… Если б были мы вместе, они б не прошли. Только каждый один, как начало начал, и ознобно чугунным плечам по ночам.

А мы с тобой назло другим свою пластинку крутим. В колонках стереосистем магическая сила. Я слушал сам в кругу друзей все модные новинки. И всё же сердцу нет родней той старенькой пластинки, что я мальчишкой приобрёл и не признался маме… В те дни освобождён Орёл был нашими войсками. Ещё повсюду шла война. Царил хаос на рынке. Буханка хлебушка - цена той маленькой пластинки. Ах, эта песня про бойца, любимая фронтами… И голос хриплый у певца, как стиснутый бинтами.

Я помню дома костыли, шинель и шапку деда. Пластинку вдовы завели и пили за победу. Наверно, бог один даёт патенты на бессмертье, а песню бережёт народ, хранит её столетья. Она не может умереть, погибнуть без возврата, когда в самой в ней жизнь и смерть и что ни вздох - то правда.

Уж как её ты ни крути, всё наше в этой песне: И именно камень Господен разрушает могучее языческое царство. Как землю где-нибудь небесный камень будит, Упал опальный стих, не знающий отца.

Неумолимое — находка для творца — Не может быть другим, никто его не судит. Эту возможность вести с царями разговор "на равных" дает утверждение самого себя как камня-слова, пусть опального, но небесного.

Поэт, как и Даниил по отношению к царю, сущность независимая, не знающая другого отца, кроме Отца небесного, и он, поэт, "не может быть другим", речь его, как небесный камень, "неумолима" и разрушительна для колосса на глиняных ногах, и в этом смысле она, а значит и сам поэт! Здесь перекличка-полемика и с его ранними, периода "Камня", страхами перед окаменением и камнем прикинулась плоть [18]перед падением Паденье — неизменный спутник страха [19]и отказ от своей прежней позиции в диалоге со Сталиным [20]когда он тщетно пытался "поступить на службу".

Это — жест вызова, возвращение к яростному взрыву "Четвертой прозы", проклинающей гнусь сервильности. Все произведения мировой литературы я делю на разрешенные и написанные без разрешения. Первые — это мразь, вторые — ворованный воздух.

Писателям, которые пишут заведомо разрешенные вещи, я хочу плевать в лицо, хочу бить их палкой по голове и всех посадить за стол в Дом Герцена, поставив перед каждым стакан полицейского чаю… Чтобы противостоять тому, с чем нельзя примириться, он встает на краеугольный камень своего происхождения.

Я настаиваю на том, что писательство в том виде, как оно сложилось в Европе, и в особенности в России, несовместимо с почетным званием иудея, которым я горжусь. Моя кровь, отягощенная наследством овцеводов, патриархов и царей, бунтует против вороватой цыганщины писательского отродья. Еще ребенком меня похитил скрипучий табор немытых романес и столько-то лет проваландал по своим похабным маршрутам, тщетно силясь меня научить своему единственному ремеслу, единственному занятию, единственному искусству — краже.

Писательство — это … раса, кочующая и ночующая на своей блевотине, изгнанная из городов, преследуемая в деревнях, но везде и всюду близкая к власти, которая ей отводит место в желтых кварталах, как проституткам.

Ибо литература везде и всюду выполняет одно назначение: Все это возвращает к основе, к камню, как слову Божьему.